Я часто подумывал, не написать ли мне роман, где главный герой - шулер, и, разъезжая по свету, усердно высматривал представителей этой профессии. Поскольку существует мнение, что занятие это малопочтенное, никто в нем открыто не признается. Эти люди так необщительны, что узнать, каким образом они зарабатывают на жизнь, можно только при самом близком знакомстве, вернее даже - лишь после того, как вы раза три-четыре посидели с ними за зеленым столом. Но и тогда они не склонны распространяться о тайнах своего ремесла. У них есть слабость - выдавать себя за кавалеристов, за торговых агентов или землевладельцев. Подобный снобизм весьма затрудняет для писателя изучение этой категории людей. Мне посчастливилось встретить их немало, они были приветливы, любезны, обходительны, но стоило мне хотя бы очень деликатно проявить любопытство (в конце концов, чисто профессиональное) касательно тонкостей их искусства - и они тут же пугливо замыкались в себе. При одном лишь упоминании о крапленых картах мой собеседник как улитка мгновенно прятался в свою раковину. Меня, однако, не так легко сбить с позиции, и, убедившись, что прямой путь ни к чему не приведет, я избрал окольный. Я был с ними детски простодушен и кроток. В ответ они удостаивали меня своим вниманием и даже сочувствием. Хотя они честно признавались, что не читали ни стрючки из написанного мною, само по себе знакомство с писателем не лишено было для них интереса. Быть может, они смутно чувствовали, что и моя профессия не вызывает одобрения обывателей. И все же мне приходилось накапливать материал, исходя из одних догадок. Это требовало терпения и трудолюбия.

Легко себе представить, в каком я был восторге, когда познакомился с двумя джентльменами, которым, по всей видимости, предстояло обогатить скудный запас моих сведений. Я плыл из Хайфона на французском пароходе, который шел на восток, а они сели на него в Гонконге. Они приезжали туда на скачки и теперь возвращались в Шанхай. Я тоже ехал в Шанхай, а оттуда в Пекин. Вскоре я узнал, что они отправились в это путешествие из Нью-Йорка, собираются, как и я, остановиться в Пекине и по счастливой случайности поедут обратно в Америку тем же пароходом, на который взял билет и я. Это были приятные люди, они сразу пришлись мне по душе, но лишь тогда испытал я искреннюю радость от знакомства с ними, когда кто-то из пассажиров шепнул мне, что это профессиональные игроки. Нечего было и надеяться, что они заговорят со мной о своих делах, но я был уверен, что какой-нибудь легкий намек, случайно оброненное замечание откроют мне многое.

Одному из них - звали его Кембл - было лет иод сорок; он был невысок, но так строен и хорошо сложен, что вовсе не казался низкого роста; у него были большие печальные глаза и изящные руки. Если бы не ранняя лысина, его можно было бы назвать красивым. Он одевался со вкусом. Говорил тихо и спокойно, движения его были неторопливы. Его спутник был совсем иного склада. Это был крупный мужчина с багровым румянцем и жесткими черными волосами, с виду настоящий силач, с крепкими и, должно быть, скорыми на расправу кулаками. Звали его Питерсон.

Выгоды такого сотрудничества были очевидны. Элегантный, утонченный Кембл обладал острым умом, знанием человеческой природы и ловкостью рук; но жизнь шулера полна опасностей, и, когда дело доходило до драки, кулаки Питерсона всегда были к услугам обоих и, надо полагать, не раз выручали их. Слух о том, что кулак Питерсона свалит с ног кого угодно, с непостижимой быстротой облетел весь пароход. Однако за то короткое время, что мы плыли из Гонконга в Шанхай, они ни разу не предложили сыграть в карты. Может быть, они хорошо заработали за неделю скачек и вкушали теперь заслуженный отдых. И, уж конечно, они поспешили воспользоваться тем, что находились временно вне власти сухого закона; надо отдать им должное - их почти никогда не видели трезвыми. Они мало говорили о себе, но охотно - друг о друге. Кембл сообщил мне, что Пи-терсон - один из виднейших горных инженеров в Нью-Йорке, а Питерсон уверял меня, что Кембл - известный банкир. Богатства его, говорил Питерсон, неисчислимы. Мне ли было сомневаться в их правдивости! Меня только удивило, что Кембл не до конца обдумал свою роль - ему бы следовало носить более дорогие запонки и булавки; и серебряный портсигар - это, казалось мне, просто небрежность с его стороны.

В Шанхае я пробыл всего один день и хотя снова встретился с этой парой в Пекине, но был очень занят и видел их только мельком. Меня несколько озадачило, что Кембл совсем не выходил из отеля. Он, вероятно, и Храм Неба не пошел смотреть. Но я понимал, что для него Пекин не представляет интереса, и ничуть не удивился, когда приятели снова вернулись в Шанхай, где, как мне было известно, богатые купцы вели крупную игру. Наконец, я встретился с ними на пароходе, который увозил нас в Америку, и не мог им не посочувствовать, видя, что пассажиры вовсе не расположены играть. Состоятельных людей здесь не было. Публика подобралась серая. Кембл, правда, предложил сыграть в покер, но ставки не превышали двадцати долларов, и Питерсон, не желая, должно быть, попусту тратить время, ие принимал участия в игре. Хотя мы играли целыми днями, он составил нам компанию только в последний вечер. Очевидно, он решил окупить свои расходы в баре, а это он с легкостью сделал в один присест. Но Кембла, видимо, увлекал самый процесс игры. И, конечно, только тот, кто по-настоящему любит свое дело, может добиться успеха. Ставки для него не существовали, и он играл с утра до вечера каждый день. Когда он своими гибкими пальцами медленно сдавал карты, Ййе мог оторвать взгляда от его рук. Глаза его, казалось, прожигали каждую карту насквозь. Пил он очень много, ничуть не теряя при этом спокойствия и самообладания. Лицо его оставалось непроницаемым. Я понимал, что это отличный игрок, и мне очень хотелось увидеть его за работой. Столь серьезное отношение к тому, что было для него лишь развлечением, невольно заставляло уважать его.

Я расстался с моими попутчиками в Виктории и подумал, что больше их не увижу. Я начал приводить в порядок свои впечатления, записывать кое-какие детали, которые могли мне потом пригодиться.

Приехав в Нью-Йорк, я нашел у себя письмо: одна старая знакомая приглашала меня на завтрак в ресторан Риц. Когда я пришел, она сказала мне:

- Народу будет совсем мало. Придет один человек, который вам, по-моему, должен понравиться. Это видный банкир. Он будет со своим другом.

Едва она успела это сказать, как я увидел, что к нам подходят Кембл и Питерсон. Я сразу понял все: Кембл - действительно крупный банкир, Питерсон - действительно известный инженер; никакие они не шулера. К чести своей могу сказать, что я ничем себя не выдал, но, вежливо пожав им руки, я с негодованием пробормотал сквозь зубы:

- Самозванцы!

Что же касается случаев замены единственного числа множественным (монаршее или авторское "мы"), то это явление сравнительно позднее. Монаршее "мы" впервые появилось в Европе III в. н.э. в документах Римской империи, управлявшейся в то время двумя или тремя соправителями, которые, естественно, писали декреты от лица "мы". С установлением единовластия необходимость в таком обращении отпала, но оно уже вошло в привычку: в европейских языках монарх стал торжественно именовать себя "Мы", а подданные в свою очередь обращаться к нему, а затем и другим высокопоставленным лицам во втором лице множественного числа, то есть не на "ты", а на "Вы". Позже это стало общей формой уважительного обращения [6].

Авторское "мы" научной литературы, распространившееся в новое время, имеет, по-видимому, двоякие истоки. С одной стороны, оно как бы подчеркивает безличность, объективность излагаемых фактов. С другой стороны, будучи продолжением традиций проповеднической речи, оно служит средством установления психологического контакта с аудиторией, привлечения ее на свою сторону. К примеру, выражение "итак, мы убедились" означает либо, что это не только личное мнение автора, а так считают многие ученые ("мы" = "я" + "они"), либо, что это общее мнение автора и читателей ("мы"="я"+"вы").

И вот однажды доведенный до последней степени отчаяния журналист Нил Уолш решил письменно обратиться к Богу, изложив ему свои претензии относительно своей жизни. К удивлению Нила Уолша, как только он закончил писать свое послание, его карандаш начал двигаться сам по себе, и на бумаге появился ответ на заданный Богу вопрос. Это событие произошло весной 1992 года и стало переломным в судьбе Нила Доналда Уолша. Нил Уолш начал получать ответы на все задаваемые вопросы и постепенно эти ответы помогли Нилу Уолшу вернуть веру в себя, вновь обрести полноту и радость жизни. По прошествии трех лет Нил Уолш опубликовал свои записи под названием «Беседы с Богом. Необычный диалог».

Չեմ կարծում, որ մարդկանց բաժանումը խելոքների և հիմարների, ինչպես և լավերի ու վատերի, ինչ որ բան տալիս է։ Առավել ևս, համոզվում եմ, որ ամեն անգամ գնահատում ես քո չափանիշներով ու մարդը խելոք է լինում քո համար ու շատ անգամ չես էլ նկատում մարդու շատ ու շատ կողմեր այդպես դասակարգելուց։
Կարծում եմ՝ ինչքան շատ մարդու ընդունես չդասակարգված, դինամիկ, այնքան լավ կարող ես նրան ճանաչել։ Ամեն դասակարգում պիտակավորում է։ Եթե մարդու պիտակավորեցիր խելոք, նրա հետագա հիմարությունները չես էլ նկատի (կարող է և սենց ավելի լավ է), նույնը և հակառակ դեպքում։ Այսպես է առաջանում օրեոլի էֆեկտը/մեկ էլ ասում են halo effect։
Ինչու է սխալ մարդկանց դասակարգել խառնվածքի 4 դասական տիպով, քանի որ խառնվածքները չորսը չեն, ու շատերը պնդում են, որ «վաբշե տենց բան չկա», ու էդքան էլ կարևոր չի, վերջ ի վերջո, դիմացինդ ինչ խառնվածք ունի, եթե տիրապետում ես հաղորդկացման հմտություններին։ Շատ հազվադեպ է պատահում մաքուր խոլերիկ, ինչպես և մաքուր հիմար։ Չնայած, ես մի մաքուր սանգվինիկ գիտեմ՝ Նարեկը Սիսակյան։ Ու էլ վերջ։
Դասակարգելը և տիպավորելը էն վերջին գործն ա, որ անում ես, որպեսզի քեզ հեշտ լինի մարդկանց վերաբերվել. այ ինքը հիմար ա, իրա հետ սենց ա պետք՝ ինչպես և բոլոր հիմարների; այ ինքը կաշառակեր ա, ինքն էլ գեյ, ուրեմն վարվենք նրա հետ, ինչպես և բոլոր նրա նմանների հետ…
Ինչու են այդքան շեշտում անհատական մոտեցումը… Եթե, օրինակ, դպրոցներում իրականում կիրառեին այդ անհատականացնումը, գերազանցիկների, հարվածայինների ու ծույլիկների դասակարգերի բաժանում չէր լինի։ Քանզի խմբային տարբերությունները ամենևին էլ անհատական տարբերություններ չեն և չեն կարող դրանց փոխարինել, ամեն մի գերազանցիկ յուրովի ա իր գերազանցիկության մեջ։
Ու մեկ էլ Տոլստոյը շատ ա ճկել, ասելով Կարենինայի սկզբում մի նախադասությամբ, քանզի ամեն երջանիկ ընտանիք երջանիկ է նույնպես յուրովի։ Ու պետք չի խտրականություն դնել երջանիկների ու ապերջանիկների միջև, քանզի երջանիկները ամենևին էլ մեղավոր չեն, որ երջանիկ են…

Հա, ինչից եկանք ստեղ։ Պրակտիկ տեսանկյունից հիմարների ու խելոքների բաժանումը մեզ ոչինչ չի տալիս, ավելին՝ կաշկանդում է, սահմանափակում։ Ինչքան շատ կարգեր ու դասեր կան դասակարգման մեջ, այնքան այն ճկուն է և ընդամենը մի չափանիշով չափող տիպավորումը շատ անօբյեկտիվ է ու լիքը վրիպակներ է թողում։

norayr

Христианское понятие о божестве (Бог как Бог больных, Бог как паук, Бог
как дух) - это понятие есть одно из самых извращеннейших понятий о
божестве, какие только существовали на земле; быть может, оно является даже
измерителем той глубины, до которой может опуститься тип божества в его
нисходящем развитии. Бог, выродившийся в противоречие с жизнью, вместо того
чтобы быть ее просветлением и вечным ее утверждением! Бог, объявляющий войну
жизни, природе, воле к жизни! Бог как формула всякой клеветы на
"посюстороннее", для всякой лжи о "потустороннем"! Бог, обожествляющий
"ничто", освящающий волю к "ничто"!..

Вот что писал о воспитанных людях А. П. Чехов (Собр. соч. В 12-ти т. Т. 11. М., 1956. С. 83-84): «Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять следующим условиям:

1. Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мяг­ки, вежливы, уступчивы... Они не бунтуют из-за молотка или пропавшей ре­зинки; живя с кем-нибудь, они не делают из этого одолжения, а уходя, не гово­рят: с вами жить нельзя! Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних...

2. Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом...

3. Они уважают чужую собственность, а потому и платят долги.

4. Они чистосердечны и боятся лжи как огня. Не лгут они даже в пустяках. Ложь оскорбительна для слушателя и опошляет в его глазах говорящего. Они не рисуются, держат себя на улице так же, как дома, не пускают пыли в глаза меньшей братии... Они не болтливы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают... Из уважения к чужим ушам они чаще молчат.

5. Они не уничтожают себя с той целью, чтобы вызвать в другом сочувствие и помощь. Они не играют на струнах чужих душ, чтоб в ответ им вздыхали и нянчились с ними. Они не говорят: меня не понимают!..

6. Они не суетны. Их не занимают такие фальшивые бриллианты, как знаком­ство со знаменитостями, восторг встречного в Salon'e, известность по портер­ным...

7. Если они имеют в себе талант, то уважают его. Они жертвуют для него поко­ем, женщинами, вином, суетой...

8. Они воспитывают в себе эстетику. Они не могут уснуть в одежде, дышать дрян­ным воздухом, шагать по оплеванному полу...»

Вот мне кажется _ он местами описывает просто существо беспозвоночное, а не воспитанное.

Правило 1. Неотвратимость.

Правило 2. Существенность.

Правило 3. Локальность.

Правило 4. Всенаправленность

Правило 5.

о том, что исторически марксизм и фрейдовский психоанализ тяготели друг к другу, о чем свидетельствует факт существования такого направления как фрейдомарксизм (В.Райх, Г.Маркузе, Э.Фромм).©

Одни боялись Пью, другие — Билли Бонса, а меня… хе-хе… боялся сам Флинт.

Вeгeтарианец есть тот, кто не достаточно чуток, чтоб услышать как кричит помидор.