?

Log in

Ուզում եմ անդրադառնալ ՓսայՔեմփի մասին ամենահաճախ տրվող հարցերից երկուսին՝
ինչի՞ մասին ա ինքը լինելու (կոնկրետ թեմա, զեկույց անելու ձևը, մասնակցություն) և ովքե՞ր են կազմակերպում չկոնֆերանսը:

Հաճախ տրվող հարցեր

Ինչի մասին և ինչպես խոսալ

ՓսայՔեմփի թեման հոգեբանությունն է; առանձնացված չեն ոլորտներ կամ կոնկրետ երևույթներ որոնց մասին պետք է կամ չի կարելի խոսալ: Զեկույցները կարող են լինել, ինչպես գիտական հոգեբանության վերաբերյալ, ներկայացնել ձեր կամ այլ գիտնականների ուսումնասիրությունները, տեսությունները, այնպես էլ ներկայացնել սեփական կենսափորձը, դիտարկումները, որևէ խնդիր հաղթահարելու և լուծելու օրինակը, որոնք կարող են հետաքրքրել հանդիսատեսին: Հետազոտություն ներկայացնելուց պետք չէ պահպանել խիստ գիտական ոճը, ներկայանցել վարկած, խնդիրներ, նպատակ, հետազոտության անցկացման տարեթիվը, ընտրանքը և այլն: Կարևորը ստացված արդյունքներն են և հետևությունները:

Զեկույցը կարող է ուղեկցվել պրեզենտացիայով, լինել գործնական (տեխնիկայի ներկայացում) կամ պարզապես վերբալ, հանդիսատեսին ակտիվացնող տարրեր ներառել կամ չներառել ;) :

Գործնական տեխնիկա ներկայացնելու համար բոլոր անհրաժեշտ պարագաները զեկուցողը պետք է իր հետ բերի կամ կապ հաստատի կազմակերպիչների հետ մինչև հունիսի 28-ը: Նրան մեկ ժամով կտրամադրվի ազատ սենյակ՝ հնարավորինս կահավորված ըստ ներկայացվող տեխնիկայի պահանջների: Յուրաքանչյուր «սեանսին» մասնակցել ցանկացողները պետք է գրանցվեն նախորոք՝ օրվա ընթացքում մոտելանով գրանցման բաժնին, որպեսզի հնարավոր լինի վերահսկել ներկաների թիվը և տեխնիկայի ցուցադրման արդյունավետությունը: Եթե մասնակցել ցանկացողները շատ լինեն, հոգեբանը կարող է ըստ իր հայեցողության կրկնել պրեզենտացիան:

Ովքեր են կազմակերպիչները

ՓսայՔմեփը կազմակերպել են մի քանի հոգեբան, ուսանող պատանիներ, ովքեր չեն ներկայացնում որևէ ԲՈՒՀ կամ կազմակերպություն: Հոգեբանական ոչ ֆորմալ կոնֆերանս կազմակերպելու միտքը ծագել է Երևանյան Բարքեմփի՝ տեղեկատվական տեխնոլոգիաների չկոնֆերանսի օրինակից: Երևանի Պետական Համալսարանը տրամադրել է չկոնֆերանսի անցկացման տեղը՝ ԲՈՒՀ-ի 8-րդ մասնաշենքը: Կազմակերպչական այլ ծախսերը հոգում են հովանավորները:

Եվս մեկ նորություն՝
ես պատրաստվում եմ պրեզենտացիա անել ԲարՔմեփի ժամանակ՝ սարդոստայնի, հասարակական ցանցերի և հոգեբանության մասին: Սա՝ բայ դը վեյ:
Այնպես որ,
զգոն եղե՛ք ;)

Գրանցում !!!

Այս տարվա ՓսայՔեմփի գրանցումը արդեն սկսվել է: Բոլոր գրանցվողները չկոնֆերանսի ժամանակ կստանան փսայքեմփոտ շապիկներ և  անվանական բեյջեր:

Կարող եք գրանցվել այստեղ, և եթե ուզեք նաև կամավոր դառնալ: Կամավոր լինելը ոչ շատ ժամանակ կխլի, ոչ էլ ջանք կպահանջի: Պետք է լինելու պարզապես ներկա լինել ողջ չկոնֆերանսին (29-ի երեկոյան, 30, 1), գրանցում անել և օգնել պրեզենտացիա անողներին: Կամավոր լինելը բնավ չի խանգարի սեփական պրեզենտացիան ներկայացնել և լսել ձեզ հետաքրքրած ներկայացումները:

Շնորհակալություն աջակցության համար :)

PsyCamp Yerevan-12

Ողջույն մատենակիցներ:
Վաղուց այստեղերում չէի գրել ու երևի չէի էլ գրի, եթե չլիներ ՓսայՔեմփը: Մի տեսակ հարմարվել եմ վորդփրեսի անդորրին:
Ի՞նչ է ՓսայՔմեը: Ուզում եմ մի քիչ գովազդել իրան:

ՓսայՔեմփը հոգեբանական չկոնֆերանս է: Այսինքն՝ մենք ենք այն այդպես անվանել, որովհետև դեռ չենք լսել, որ այլ տեղ կամ այլ մարդիկ նման բան կազմակերպեն:
ՓսայՔեմփ կազամկերպուլ միտքը առաջացավԲարՔեմփից: Ու ձևաչափով էլ ՓսայՔեմփը նման է վերջինիս: Ինչպես և ՏՏ չկոնֆերանսի ժամանակ, այս դեպքում էլ մուտքն ազատ է, սահմանափակված չէ մասնագիտական, սեռային, տարիքային, ռասայական չափանիշներով: Ելույթ կարող են ունենալ բոլոր ցանկացողները: Դրա կամ ուղղակի մասնակցելու համար նախորոք գրանցվելը պարտադիր չէ: Բայց շուտով կլինի գրանցման էջ ու բեյջ և շապիկ ստանալ ցանկացողները կարող են իրենց մեյլերը թողնել: Օրվա ժամատախտակը ձևավորվում է յուրաքանչյուր օրվա սկզբում՝ հենց խոսնակների կողմից:

Ներկա պահի տվյալներով, որոնք բավական հաստատուն են, ՓսայՔեմփ 2012-ը տեղի է ունենալու հունիսի 30 և հուլիսի 1-ին Պետական Համալսարանի 8-րդ մասնաշենքում (սև շենքի հետևը):

Ու ի դեպ, մենք կամավորներ և հոգեբանական ու հարակից գործունեությամբ զբաղվող կենտրոնների շրջանում աջակիցներ-հովանավորներ ենք որոնում: Եթե դա ձեզ հետաքրքրում է, ապա շուտով կայքում կհայտնվի ինֆո, թե ինչպես կապնվել մեզ հետ:

Մեր կայքն է՝ www.psycamp.am, այնտեղ կարող եք ավելի մանրամասն տեղեկություններ գտնել ՓսայՔեմփի ձևաչափի, պրեզենտացիաներ անելու, շուտով նաև կամավորությամբ կամ ֆինանսներով չկոնֆերանսին աջակցելու, հովանավորների և այլնի մասին:

Այնպես որ
զգոն եղե՛ք

Գնացի գյուղ: (c)





Ավելի հավաստի՝ Վիշապների կղզի,
հանգստի, շատ բաներ ունեմ մտածելու անելու, կենտրոնալաու և առանձնանալու կարիք կա:
Մատյանս կմնա սենց,
միգուցե մի օր վերադառնալու ցանկություն ծնվի,
դուք էլ լավ մնացեք:

և ամենակարևորը
զգոն եղե՛ք
ձեր կենդանի կղզիներում...

Եթե ինձ հարցնեն...

Եթե ինձ հարցնեն, թե որն է այն գիրքը, որ ինձ փոխել է, վերջին ժամանակներս, ես կասեմ՝ Ժանտախտը:

Ու կավելացնեմ, որ ոչ թե գիրքը այլ տողը, նախադասությունը մի:

Մնացած ամեն ինչում ես, հավանաբար, հասկանում եմ նրան, բայց այ դա ես հարկադրված եմ նրան ներել:

կրկնվո՞ւմ եմ
ինչևէ...
զգոն եղե՛ք

The Outstation

The new assistant arrived in the afternoon. When the Resident, Mr. Warburton, was told that the prahu was in sight he put on his solar topee and went down to the landing-stage. The guard, eight little Dyak soldiers, stood to attention as he passed. He noted with satisfaction that their bearing was martial, their uniforms neat and clean, and their guns shining. They were a credit to him. From the landing-stage he watched the bend of the river round which in a moment the boat would sweep. He looked very smart in his spotless ducks and white shoes. He held under his arm a gold-headed Malacca cane which had been given him by the Sultan of Perak. He awaited the newcomer with mingled feelings. There was more work in the district than one man could properly do, and during his periodical tours of the country under his charge it had been inconvenient to leave the station in the hands of a native clerk, but he had been so long the only while man there that he could not face the arrival of another without misgiving. He was accustomed to loneliness. During the war he had not seen an English face for three years; and once when he was instructed to put up an afforestation officer he was seized with panic, so that when the stranger was due to arrive, having arranged everything for his reception, he wrote a note telling him he was obliged to go up-river, and fled; he remained away till he was informed by a messenger that his guest had left.


Now the prahu appeared in the broad reach. It was manned by prisoners, Dyaks under various sentences, and a couple of warders were waiting on the landing-stage to lake them back to jail. They were sturdy fellows, used to the river, and they rowed with a powerful stroke. As the boat reached the side a man got out from under the attap awning and stepped on shore. The guard presented arms.


"Here we are at last. By God, I`m as cramped as the devil. I`ve brought you your mail."


He spoke with exuberant joviality. Mr. Warburton politely held out his hand.


"Mr. Cooper, I presume?"


"That`s right. Were you expecting anyone else?"


The question had a facetious intent, but the Resident did not smile.


"My name is Warburton. I`ll show you your quarters. They`ll bring your kit along."


He preceded Cooper along the narrow pathway and they entered a compound in which stood a small bungalow.


"I`ve had it made as habitable as I could, but of course no one has lived in it for a good many years,"


It was built on piles. It consisted of a long living-room which opened on to a broad verandah, and behind, on each side of a passage, were two bedrooms.


"This`ll do me all right," said Cooper.


"I daresay you want to have a bath and a change. I shall be very much pleased if you`ll dine with me to-night. Will eight o`clock suit you?"


"Any old time will do for me."


The Resident gave a polite, but slightly disconcerted smile, and withdrew. He returned to the Fort where his own residence was. The impression which Alien Cooper had given him was not very favourable, but he was a fair man, and he knew that it was unjust to form an opinion on so brief a glimpse. Cooper seemed to be about thirty. He was a tall, thin fellow, with a sallow face in which there was not a spot of colour. It was a face all in one tone. He had a large, hooked nose and blue eyes. When, entering the bungalow, he had taken off his topee and flung it to a wailing boy, Mr. Warburton noticed that his large skull, covered with short, brown hair, contrasted somewhat oddly with a weak, small chin. He was dressed in khaki shorts and a khaki shirt, but they were shabby and soiled; and his battered topee had not been cleaned for days. Mr. Warburton reflected that the young man had spent a week on a coasting steamer and had passed the last forty eight hours lying in the bottom of a prahu.


"We`ll see what he looks like when he comes in to dinner."


He went into his room where his things were as neatly laid out as if he had an English valet, undressed, and, walking down the stairs to the bath-house, sluiced himself with cool water. The only concession he made to the climate was to wear a while dinner-jacket; but otherwise, in a boiled shirt and a high collar, silk socks and patent-leather shoes, he dressed as formally as though he were dining at his club in Pall Mall. A careful host, he went into the dining-room to see that the table was properly laid. It was gay with orchids, and the silver shone brightly. The napkins were folded into elaborate shapes. Shaded candles in silver candle-sticks shed a soft light. Mr. Warburton smiled his approval and returned to the sitting-room to await his guest. Presently he appeared. Cooper was wearing the khaki shorts, the khaki shirt, and the ragged jacket in which he had landed. Mr. Warburton`s smile of greeting froze on his face.


"Halloa, you`re all dressed up," said Cooper. "I didn`t know you were going to do that. I very nearly put on a sarong."


"It doesn`t mailer at all. I daresay your boys were busy."


"You needn`t have bothered to dress on my account, you know."


"I didn`t. I always dress for dinner." "Even when you`re alone?"


"Especially when I`m alone," replied Mr. Warburton, with a frigid stare.


He saw a twinkle of amusement in Cooper`s eyes, and he flushed an angry red. Mr. Warburton was a hot-tempered man; you might have guessed that from his red face with its pugnacious features and from his red hair now growing white; his blue eyes, cold as a rule and observing, could flash with sudden wrath; but he was a man of the world and he hoped a just one. He must do his best to get on with this fellow.


"When I lived in London I moved in circles in which it would have been just as eccentric not to dress for dinner every night as not to have a bath every morning. When I came to Borneo I saw no reason to discontinue so good a habit. For three years during the war I never saw a white man. I never omitted to dress on a single occasion on which I was well enough to come in to dinner. You have not been very long in this country; believe me, there is no better way to maintain the proper pride which you should have in yourself. When a white man surrenders in the slightest degree to the influences that surround him he very soon loses his self-respect, and when he loses his self-respect you may be quite sure that the natives will soon cease to respect him."


"Well, if you expect me to put on a boiled shirt and a stiff collar in this heat I`m afraid you`ll be disappointed."

more...Collapse )
սերը իմ կարծիքով Ֆրանկլն ա շատ ճիշտ ձևակերպել՝ դա սիրած մարդու պոտենցիալ հնարավորությունները տեսնելն ու զգալն ա, դա մարդուն ընկալելն ա այնպես, ինչպես նրան մտահաղացել ա աստված, այսիքն՝ դու ուղղակի մարդուն տեսնում ես այնպիսին ինչպիսին ինքը կա, կամ ինչպիսին որ պետք ա լիներ կամ դառնար:
դու ներառում ես նրա պատկերը, նրան քո մեջ ու դա վերաբերմունքի արժեքների իրացման միջոց ա
դու քո վերաբերմունքն ես դրսևորում այդ մարդու հանդեպ, ու արդեն մի բան ստանում ես դրանից, քո ներքինը հարստանում ա դրանից
այդ պատճառով դժբախտ կամ անպատաստխան սեր ասածը անհնար ա, քանի որ իրական սերը արդեն ձեռքբերում ա քո անձի համար, անգամ եթե անպատսխան ա
ու այդտեղ խանդի համար տեղ չի մնում, քանի որ դու իրան սիրում ես հենց էդպես առանց պահանջների, էնպիսին ինչպիսին ինքը կա
ու սեփականատիրական ձգտումներ այդտեղ չկան,
դրանք բնորոշ են հափշտակվածությանը, որը սիրուց մի մակարդակ ներքև ա
պատկերավոր ասած
էդ ժամանակ քեզ դուր են գալիս մարդու որոշ հոգեկան ու ֆիզիկական հատկանիշներ, բայց ոչ հոգևորը իրա մեջ
էդ ժամանակ ինքը քո համար ինչ-որ օբյեկտ ա, որին պատկանող ինչ-որ կողմեր դու հավանում ես, իսկ իրական սիրո ժամանակ դու շփվում ես նրա հոգևորի հետ, հենց նրա հետ
ու նակտե՞լ ես որ խանդը հիմնականում ֆիզիկականին ա վերաբերում
խանդող մարդիկ չեն մտածում, որ կարողա իրանց դիմացինը հոգևոր կյանք ունենա ու հոգևոր ոլորտում դավաճանի
որովհետև նրան իրականում ոչ թե սիրում են, այլ հրապուրված են, սիրահարված կամ ...

«Սիրահարվածությունը անհամեմատ հեռու է իրական սիրուց։ Սերը, ավելի շուտ, գոյության ձև է, ոչ այնքան ձգտում, որքան ինքնանվիրում, հարաբերություն ոչ այնքան մեկ մարդու հանդեպ, որքան ողջ աշխարհի», - ասել է Յալոմը:

այնպես որ
զգոն եղե՛ք
սիրային դեգերումներում...
Ասում են՝ խանդը սիրո նշան ա: Չէ մի չէ՝ սիմվոլ:

Ի՞նչ է խանդը: Երբ վատանո՞ւմ ես, երբ ուրիշը քոնին կպնում է, առնչվում դրա հետ: Քոնի՞ն:
Բայց ախր ուրիշ մարդը քոնը չէ, առարկա չէ, որ դու էլ սեփականատերը լինես: տենց բան չկա սահմանադրության մեջ :p

Ուիլյամ Ջեյմսի ասած քոնով, հա քոնն է, քո անձի մի մասն է, այստեղ էլի գալիս ենք անձի սահմանների խնդիրն, քո սոցիալականի մի մասը, բայց ոչ քո տնօրինության անձնական օգտագործման տակ:

Օրինակ՝ որտե՞ղ է սկսվում Եսը: Ոչ էն Եսը, որ հոգեբանության մեջ է օգտագործվում, անձը նկատի ունենալով, ոչ էլ հոգեվերլուծական Ես-ը, այլ էն որ օրվա մեջ մի հազար անգամ ասում ես՝ Ես, Ես, ես...
Մարմինս ե՞ս է, թե՞ դեռ չէ: Մեջի՞նը: Հոգեկա՞նը: Բայց մարմինս էլ եմ ես, սակայն ժամանակ առ ժամանակ նենց զգացողություն է լինում կարծես հանկարծակի ես ընկել դրա մեջ, այդ ողջ իրավիճակի մեջ, որի մի մասը քո մարմինն է, բայց ոչ դու, դու կողքն ես, նայում ես: Քո մարմինը, որը պատկանում է քեզ, բայց դու չես:

Միակ բանը, որի վերաբերյալ որ չենք ասում, որ ԻՄն է, Եսն է: Իմ մարմինը, իմ ձեռքը, իմ հիվանդությունը, իմ ամուսինը, մայրը, եղբայրը, քույրը, իմ համակարգիչը, իմ գրառումները: Իմ եսը, Եսը արդեն իմն է, հենց սկզբից, արմատներից, էութենապես ու չի կարող այլ Ես լինել, հետևաբար այն իմն էլ չէ եթե աստված ամենուր է, չկա ոչ մի աստված: Եսը Ես եմ ու չկա այլ բան որ դրա մեջ մտնի, քանի որ մնացածը Ես ունեմ, այլ ոչ թե կամ...

այնպես որ
զգոն եղե՛ք
խանդից երբեմն կորցնում ես սեփական Ես-դ....
...ինչպես միշտ, սակայն

Բառեր, բառեր, բառեր...

Այնքան գրքեր կան, որ ուզում եմ կարդալ, որ ամեն հաջորդ եռյակի բացահայտումը, հանգեցնում է նախորդ երկյակի մոռացությանը… Երևի պետք է ցուցակ կազմել, բայց փորձը ցույց է տալիս, որ դա չի արդարացնում իրեն, և գրքերի ամեն հաջորդ քառյակի ի հայտ գալը, ստիպում է ամեն նախորդ ցուցակին կորել և ինքնաբացահայտվել միայն գրքերի հաջորդ տասնյակի մոռացությունից հետո: Այնպես [...]
Բառեր, բառեր, բառեր?

Вечный жид

Մենք ազատ ենք, ի հեճուկս մեր դետերմինացվածությանը, մենք ազատ ենք, մեր վերաբերմունքում, վերաբերմունքի շնորհիվ, վերաբերմունքի մեջ և դրա միջոցով, -  կրկնում է вторит ծեր հրեան Սպինոզային ու անցնում նոր մայրցամաք ուրիշների կյանքի իմաստը գտնելու:

— Да, вы в точку попали

Небо было желтым, как латунь; его еще не закоптило дымом. За крышами фабрики оно светилось особенно сильно. Вот-вот должно было взойти солнце. Я посмотрел на часы — еще не было восьми. Я пришел на четверть часа раньше обычного.

Я открыл ворота и подготовил насос бензиновой колонки. Всегда в это время уже подъезжали заправляться первые машины.

Вдруг за своей спиной я услышал хриплое кряхтение, — казалось, будто под землей проворачивают ржавый винт. Я остановился и прислушался. Потом пошел через двор обратно в мастерскую и осторожно приоткрыл дверь. В полутемном помещении, спотыкаясь, бродило привидение. Оно было в грязном белом платке, синем переднике, в толстых мягких туфлях и размахивало метлой; весило оно не менее девяноста килограммов; это была наша уборщица Матильда Штосс.

Некоторое время я наблюдал за ней. С грацией бегемота сновала она взад и вперед между автомобильными радиаторами и глухим голосом напевала песню о верном гусаре. На столе у окна стояли две бутылки коньяка. В одной уже почти ничего не оставалось. Накануне вечером она была полна.

— Однако, фрау Штосс… — сказал я.

Пение оборвалось. Метла упала на пол. Блаженная ухмылка погасла. Теперь уже я оказался привидением.

— Иисусе Христе, — заикаясь пробормотала Матильда и уставилась на меня покрасневшими глазами. — Так рано я вас не ждала.

— Догадываюсь. Ну как? Пришлось по вкусу?

— Еще бы, но мне так неприятно. — Она вытерла рот. — Я просто ошалела.

— Ну, это уж преувеличение. Вы только пьяны. Пьяны в дым.

Она с трудом сохраняла равновесие. Ее усики подрагивали, и веки хлопали, как у старой совы. Но постепенно ей всё же удалось несколько прийти в себя. Она решительно шагнула вперед:

— Господин Локамп, человек всего лишь человек. Сначала я только понюхала, потом сделала глоточек, а то у меня с желудком неладно, — да, а потом, видать, меня бес попутал. Не надо было вводить в искушение старую женщину и оставлять бутылку на столе.

Уже не впервые заставал я ее в таком виде. Каждое утро она приходила на два часа убирать мастерскую; там можно было оставить сколько угодно денег, она не прикасалась к ним. Но водка была для нее что сало для крысы.

Я поднял бутылку:

— Ну конечно, коньяк для клиентов вы не тронули, а налегли на хороший, который господин Кестер держит для себя.

На обветренном лице Матильды мелькнула усмешка:

— Что правда, то правда — в этом я разбираюсь. Но, господин Локамп, вы же не выдадите меня, беззащитную вдову.

Я покачал головой:

— Сегодня нет.

Она опустила подоткнутые юбки.

— Ну, так я смоюсь. А то придет господин Кестер, и тогда такое начнется…

Я подошел к шкафу и отпер его:

— Матильда!

Она поспешно заковыляла ко мне. Я высоко поднял коричневую четырехгранную бутылку.

Она протестующе замахала руками:

— Это не я! Честью клянусь! Этого я не трогала!

— Знаю, — ответил я и налил полную рюмку. — А знаком ли вам этот напиток?

— Еще бы! — она облизнула губы. — Ром! Выдержанный, старый, ямайский!

— Верно. Вот и выпейте стаканчик. — Я? — она отшатнулась. — Господин Локамп, это уж слишком. Вы пытаете меня на медленном огне. Старуха Штосс тайком вылакала ваш коньяк, а вы ром еще ей подносите. Вы — просто святой, да и только! Нет, уж лучше я сдохну, чем выпью.

— Вот как? — сказал я и сделал вид, что собираюсь забрать рюмку.

— Ну, раз уж так… — она быстро схватила рюмку. — Раз дают, надо брать. Даже когда не понимаешь толком, почему. За ваше здоровье! Может, у вас день рождения?

— Да, вы в точку попали, Матильда!

— В самом деле? Правда? — Она вцепилась в мою руку и тряхнула ее. — От всего сердца желаю счастья! И деньжонок побольше! Господин Локамп! — Она вытерла рот.

— Я так разволновалась, что надо бы еще одну пропустить! Я же люблю вас, как родного сына.

— Вот и хорошо!

Я налил ей еще рюмку. Она выпила ее единым духом и, осыпая меня добрыми пожеланиями, вышла из мастерской.

***

Сусальным золотом горят
В лесах рождественские елки;
В кустах игрушечные волки
Глазами страшными глядят.

О, вещая моя печаль,
О, тихая моя свобода
И неживого небосвода
Всегда смеющийся хрусталь!

1908, Мандельштам

***

Из полутемной залы, вдруг,
Ты выскользнула в легкой шали --
Мы никому не помешали,
Мы не будили спящих слуг...

Мандельштам, 1908

- It’s dark here.

A woman and her lover are in the house while the husband is at work. Her nine year old son comes in, and after seeing them making love he hides in the wardrobe and watches them. All of a sudden the husband comes. Wife hides her lover in the wardrobe, without knowing that her son is in there. Boy:
- It’s dark here.
- Yes it is.
- I’ve got a soccer ball.
- That’s nice.
- Do you want to buy it?
- No, thanks.
- My dad is outside.
- Ok, how much?
- 250 dollars.
After a few weeks man and boy run into each other again in the wardrobe. Boy:
- It’s dark here.
- Yes it is.
- I’ve got a soccer cleats.
Remembering what happened last time, man asks:
- How much?
- 750 dollars.
- Ok.
After few days, father says to his son:
- Lets go and play soccer.
- I can’t, I sold the ball and the cleats.
- How much did you get?
- 1000 dollars.
- That is terrible, how could you ask so much money…. that’s much more than they are worth. That’s a sin, so you should go to the church and confess.
Father takes his son to the church confessional. Boy gets in, closes the door and says:
- It’s dark here.
Priest:
- Don’t start with that shit again!!!
Երբ Ժոանը մահացավ, նա հայտնվեց մի գեղեցիկ վայրում, որտեղ ամեն ինչ ճիշտ էր, հարմար և հենց այնպես, ինչես նա երազում էր: Ոմն սպիտակազգեստ էակ մոտեցավ նրան և ասաց.
-Դու իրավունք ունես պահանջել ամենը, ինչ ցանկանաս՝  ախորժելի ուտեստենր, ցանկացած զվարճանք, հաճույք:
Ուրախացած Ժոանը սկսեց ապրել այնպես, ինչպես միշտ երազել էր: Իսկ երբ անցավ մի քանի տարի` նա դիմեց սպիտակ զգեստով էակին.
-Ես արդեն վայելեցի այն ամենը, ինչ ցանկանում և ինչի ձգտում էի: Այժմ ինձ աշխատանք է պետք, որպեսզի ինձ պետքական զգամ:
- Շատ եմ քեզ կարեկցում,- պատասխանեց այն մեկը: -Սակայն դա ամենն է, ինչ կարող եմ քեզ տրամադրել: Այստեղ աշխատանք չկա:
-Այդ ինչպե՞ս: Հավիտյանս-հավիտենից ես դատապարտվա՞ծ եմ տառապել ձանձրույթից:  Հազար անգամ ավելի լավ կլիներ, եթե ես դժոխք ընկնեի:
Սպիտակ զգեստով էակը մոտեցավ և հազիվ լսելի արտաբերեց.
-Իսկ, քո կարծիքով, դու որտե՞ղ ես գտնվում:

Ինչպես ջարդել ծուլության շղթաները

Հաշվո՛ւմ եք, հաշվո՜ւմ …

Հաշվեցե՛ք հապա,
Թե ի՞նչ ալիքով, քանի՞ վայրկյանում
Եվ քանի՞ գրամ արյուն է հոսում աղջըկա սրտից
Դեպի ամոթված այտերը նրա՝
Առաջ բերելով ա՛յն բռնկումը ջերմամիջուկային,
Որ մինչև այսօր, միամտաբա՜ր, շիկնանք ենք կոչել։
Եվ կոսմիկական ճառագայթների ի՞նչ հոսք է անցնում
Մեր մթնոլորտված աչքերի միջով,
Երբ հանկարծակի նրանք դիպչում են ուրիշ աչքերի,
Եվ այս փոխադարձ ճառագայթումը
Վտանգավո՞ր է մեր սրտի համար,
Թե՞ օգտակար է։

Հաշվո՛ւմ եք, հաշվո՜ւմ …

Հաշվեցե՛ք հապա, թե մեր ափերով
Քանի՞ կիլովատտ հոսանքենք տվել
Երեխաների մազերին փափլիկ ու թաթիկներին,
Մեր սիրածների իրանին ճկուն,
Ուսերին նկուն մեր տատիկների,
Եվ մեր ստացածն ինչքա՞ն է պակաս
Կամ ինչքա՞ն ավել։

Թե չէ՝ հաշվո՜ւմ եք, հաշվո՜ւմ եք, հաշվո՜ւմ …

Հաշվեցե՜ք, խնդրե՜մ, հաշվեցե՛ք նաև,
Թե մեզնից գոնե մե՛կը իր կյանքում
Քանի՜ կնոջ է տենչանքով նայել,
Քանիսի՛ ն՝ մաքուր մի հիացմունքով,
Քանիսի՛ ն՝ միայն եղբոր քնքշությամբ …
Նշեցեք նաև տեղերն ա՛յն կանանց,
Որ կարող էին մեզ խորունկ սիրել,
Բայց մենք այդպես էլ չհանդիպեցի՜ նք։
Եվ թիվն ասացեք ա՛յն մանուկների,
Որ կարող էինք ունենալ կյանքում,
Բայց մենք չունեցա՛ նք ու չե՜ նք ունենա
Եվ թիվը նաև ա՛յն մանուկների,
Որ պիտի մեկը լինեին կարծես,
Բայց մերը չեղա՜ն…

Թե չէ՝ հաշվո՜ւմ եք, հաշվո՜ւմ եք, հաշվո՜ւմ …

Մենք դեռ մի կարգին չգիտենք նույնիսկ,
Թե այդ ինչի՞ց է մարդը ծիծաղում,
Մի՛ միայն մարդը,
Եվ ո՛չ մի ուրիշ կենդանի էակ։
Դուք մեր ծիծաղի
Ալիքների թիվն ասացեք հապա,
Ցույց տվեք նրանց գույները պես-պես
Եվ քմծիծաղի ու քրքջոցի
Տարբերությունը հասկացըրեք մեզ …

Էլեկտրոնական ձեր գանգով հուժկու
Ու ճառագայթուն-անսպիտակուց-կիկլոպյան բիբով
Տարրալուծեցեք կարոտն էլ հապա,
Բաղադրեցեք այն ծուխն էլ անտես,
Որ անջատվում է միշտ այդ կարոտից
Եվ ո՞ւր է քաշվում …

Թե չէ՝ հաշվո՜ւմ եք, հաշվո՜ւմ եք, հաշվո՜ւմ …

Ա՛յն թվականը նշեցեք հիմա,
Գեթ այն մոտավոր-մոտալուտ տարին,
Երբ, որ վերջապե՛ս, ազգերը խոցված
Պիտի ողջանան կամ ապաքինվեն,
Եվ վիրավորող ազգերն ստանան
Հատուցումն արդար ու չբեկանող։
Թե չէ՝ շատերը, քանի՜ դար արդեն
Հույսերը կտրած անողորմ աստծուց՝
Սպասո՛ւմ են դեռ։
Սպասո՜ւմ են դեռ։
Դո՛ւք՝ նո՜ր աստվածներ նո՛ր ժամանակի,
Սուտ դուրս չգայիք գեթ դո՛ւք, գոնե դո՜ւք …

Հաշվեցեք հապա ու թիվն ասացեք
Երկրներ կապող ա՛յն կամուրջների,
Որոնց վրայով
Կուզեինք նաև մե՛նք անցած լինել,
Բայց դեռ չե՛նք անցել
Ու չե՜նք անցնելու …

Թիվը ցույց տվեք
Ա՛յն երազների ու անուրջների,
Որ այս բառով են կոչվում աշխարհում
Լոկ ա՜յն պատճառով,
Որ չեն կատարվո՜ւմ …

Անկասկածելի թիվը նշեցեք ա՛յն կասկածների,
Ինչից մենք հաճախ հասունացել ենք,
Առավել հաճախ՝ վաղաժամ թոշնել …

Ցույց տվեք գիծը հիասթափությա՜ն,
Եվ հուսանք,
Որ դա գեթ չի ունենա ձևը կայծակի …

Եվ գիծը նաև հուսախաբությա՜ն,
Որ մեր կյանքի հետ
Վա՜յ թե հենց կազմի զուգահեռություն,
Իսկ զուգահեռը զուգահեռի հետ
Չի՛ հատվում կարծեմ …

Եվ թիվն ասացեք
Մեր ա՛յն ժամերի, անթի՜վ-անհամա՜ր,
Որ ծանր ու թեթև ժամանակներում կորա՜ն-գնացի՜ն
Ինչ-որ հերթերի
Ու երթի մեջ
Եվ ընթերցման մեջ ա՛յն բազմալեզու օրաթերթերի,
Որոնց սևաբոց գլխագրերից
Ամեն առավոտ
Հրանոթների կենտ աչքն է նայում մեր զույգ աչքերին,
Սուզանավերն են մեր տենչանքները հոգու մեջ սուզում,
Ջրածընային արկերն են ուզում
Մեր երակների կարմիր արյունից
Ճերմակ ջուր ծնել …

Այսքանից հետո պիտի՛ որ հաշվեք
Եվ ասե՜ք, թե դեռ քանի՞ տոնն ատոմ ճեղքելուց հետո
Հեշտ կարելի է այս երկրագնդի միջուկն էլ ճեղքել։
Պիտի՛ որ հաշվեք,
Թե դեռ ի՞նչ զենքեր ծնելուց հետո
Մայրը կզրկվի զավակ ծնելու կարողությունից։
Թե այսքանն ասեք՝
Էլ հարկ չի՛ լինի, որ ասեք նաև
Ծանրության չափը հավատազրկմա՜ն։
Կմնա միայն, որ պարզաբանեք,
Թե ի՞նչ հրաշքով
Հավատազրկման այդ բեռան ներքո
Մինչև վիզներս չենք խրված հողում՝ սուր ցցի՛ նման…

Բարեկամաբար ասացե՛ք նաև.
Քանի՞ տարին մեկ աշխարհ է գալու
Ա՛յն անդերսենյան մանուկը,
Որից
Թագավորները պիտի իմանան,
Որ մերկ են իրենք։
Եվ խնդրեմ՝ նաև ավելացըրե՛ք.
Այդ իմանալով՝
Թագավորները
Ծածկո՞ւմ են արդյոք մերկությունն իրենց,
Թե՞ շարունակում կրկին մերկ մնալ
Եվ հակառակը կամեցողներին
Կամ թե պարզապես ամաչողների
Հարկադըրում են՝
Աշխարհում ապրել կապվա՜ծ աչքերով

Եվ ասե՞ք գուցե,
Թե բեթհովենյան խլությունն արդյոք
Չի՞ կապվում բնավ
Ա՛յն ահագնացող պայթյունների հետ,
Որ կատարվում են հիմա աշխարհում
Եվ վե՜ր աշխարհից։
Ու թե կապ ունի, խնդրե՜մ, պարզեցե՛ք.
Աշխարհը հիմա
Անթիվ-անհամար բեթհովեններո՞վ կըերջանկանա,
Թե՞ կավելանա պարզապես թիվը խլացածների …

Հիշեցե՛ք նաև, մի վերջի՜ն անգամ,
Թե այդ ի՞նչ ձևով,
Ի՞նչ մեքենայի օգնությամբ բարի
Դեռ կարելի է մարդուն մա՛րդ պահել
Եվ կամ նո՛ր միայն մարդուն դարձնել Մա՜րդ …

26.10.62
Երևան
Не нашла хорошый нужный аватар _ удалила аккаунт из фейсбука.

Если серьезно - хотела уйти от другого места, но никак. Ушла оттуда.
В строке причин зачеркнула - временно не волнуйтесь

не, не депресия не беспокойтесь
скорее поиски смысла

настроение такое
какое-то

P.S. наверное чаще буду писать здесь тусоваться в здешних краях

так что
не теряйте бдительность!

в наш век экзистенциального вакуума...

Улица, увлекая в сторону один из номеров трамвая, начиналась с угла людного проспекта, долго тянулась в темноте, без витрин, без всяких радостей, и, как бы решив зажить по-новому, меняла имя после круглого сквера, который трамвай обходил с неодобрительным скрежетом; далее она становилась значительно оживленнее; по правой руке появлялись: фруктовая лавка с пирамидами ярко освещенных апельсинов, табачная с фигурой арапчонка в чалме, колбасная, полная жирных коричневых удавов, аптека, москательная и вдруг - магазин бабочек. Ночью, особенно дождливой ночью, когда асфальт подернут тюленьим лоском, редко кто не останавливался на мгновение перед этим символом прекрасной погоды. Бабочки, выставленные напоказ, были огромные, яркие. Прохожий думал про себя: "какие краски -невероятно!" - и шел своей дорогой. Бабочки на короткое время задерживались у него в памяти. Крылья с большими удивленными глазами, лазурные крылья, черные крылья с изумрудной искрой, плыли перед ним до тех пор, пока не приходилось перевести внимание на приближавшийся к остановке трамвай. И еще запомнились мельком: глобус, какие-то инструменты и череп на пьедестале из толстых книг.

Затем шли опять обыкновенные лавки, - галантерейная, угольный склад, булочная, - а на углу был небольшой трактир. Хозяин, тощий человек с ущемленной дряблой кожей между углами воротничка, очень ловко умел выплескивать в рюмки из клювастой бутылки дешевый коньяк и был большой мастер на остроумные реплики. За круглым столом у окна почти каждый вечер фруктовщик, булочник, монтер и двоюродный брат хозяина дулись в карты: выигравший очередную ставку тотчас заказывал четыре пива, так что в конце концов никто не мог особенно разбогатеть. По субботам к другому столу, рядом садился грузный розовый человек с седоватыми усами, неровно подстриженными, заказывал ром, набивал трубку и равнодушными, слезящимися глазами, из которых правый был открыт чуть пошире левого, глядел на игроков. Когда он входил, они приветствовали его, не сводя взгляда с карт. Монтер слюнил палец и ходил. "Раз, два и три", - приговаривал булочник, высоко поднимая карту за картой и с размаху хлопая каждой об стол. После чего появлялась новая партия пива.

Иногда кто-нибудь обращался к грузному человеку, спрашивал, как торгует его лавочка; тот медлил прежде, чем ответить, и часто не отвечал вовсе. Если близко проходила хозяйская дочь, крупная девица в клетчатом шерстяном платье, он норовил хлопнуть ее по увертливому бедру, совершенно не меняя при этом своего угрюмого выражения, а только наливаясь кровью. Остряк хозяин называл его "господин профессор", присаживался, бывало, к его столу, говорил: "Ну-с, как поживает господин профессор?" - и тот, пыхтя трубкой, долго смотрел на него прежде, чем ответить, и затем, выпятив из-под мундштука мокрую губу лодочкой - вроде слона, собирающегося добрать то, что несет ему хобот, - говорил что-нибудь грубое и несмешное, хозяин бойко возражал, и тогда люди рядом, глядя в карты, тряско гоготали.

На нем был просторный серый костюм с большим преобладанием жилетной части, и, когда кукушка на миг покидала недра трактирных часов, он медленным жестом, морщась от дыма, вынимал из жилетного кармана серебряную луковицу и глядел на нее, держа на ладони и ладонь слегка отставя. Ровно в полночь он выбивал трубку в пепельницу, расплачивался и, сунув бескостную руку поочередно хозяину, дочке его и четырем игрокам, молча уходил.

Шел он по панели, чуть прихрамывая, неловко двигая ногами, слишком слабыми и худыми для его тяжелого тела, и, миновав витрину своей лавки, сворачивал сразу за ней в подворотню, где в правой стене была дверь с латунной дощечкой, прикрепленной посредине: Пильграм. Квартира была маленькая, тусклая, с невеселыми окнами во двор; днем можно было выходить на улицу через магазин, куда вел - прямо из тесной гостиной с буро-малиновым диваном и старой швейной машиной, украшенной инкрустациями, - темный проход, полный хлама. Когда, в субботнюю ночь, Пильграм входил к себе в спальню, где над широкой постелью было несколько увядших фотографий одного и того же корабля, Элеонора обыкновенно уже почивала. Он бормотал себе под нос, шаркал куда-то с зажженной свечой, возвращался, громко запирал дверь, кряхтел, снимая сапоги, и потом долго сидел на краю постели, и жена, проснувшись, начинала стонать в подушку, предлагая ему помочь раздеться, и тогда он, с урчащей угрозой в голосе, велел ей утихнуть и повторял слово "тихо" несколько раз сряду, все более свирепо. После удара, когда он чуть не умер от удушья и долго не мог говорить, - удара, случившегося с ним в прошлом году, как раз когда он снимал сапоги, - Пильграм ложился спать нехотя, с опаской, и потом, уже лежа под периной, рядом с женой, приходил в бешенство, если в соседней кухне капал кран. Он будил жену, и она шлепала в кухню, - низенькая, в унылой ночной рубашке, с толстыми волосатыми икрами, с маленьким лицом, лоснившимся от перинного тепла. Они были женаты уже четверть века и были бездетны. Детей Пильграм никогда не хотел, дети служили бы только лишней помехой к воплощению той страстной, неизменной, изнурительной и блаженной мечты, которой он болел с тех пор, как себя помнил.

Он спал всегда на спине, низко надвинув на лоб ночной колпак, - это был сон по шаблону, прочный и шумный сон лавочника, доброго бюргера, и, глядя на него, можно было предположить, что сон с такой пристойной внешностью совершенно лишен видений. На самом же деле этот сорокапятилетний, тяжелый, грубый человек, питавшийся гороховой колбасой да вареным картофелем, мирно доверявший своей газете, благополучно невежественный во всем, что не касалось его одинокой бессмысленной страсти, видел - без ведома жены и соседей - необыкновенные сны. По воскресеньям он вставал поздно, в несколько приемов пил кофе, потом выходил гулять с женой, - молчаливая, медленная прогулка, которую Элеонора всю неделю прилежно предвкушала. В будни же он открывал лавку как можно пораньше, рассчитывая на детей, мимо идущих в школу, - ибо последнее время он держал в придачу к основному товару кое-какие школьные принадлежности. Бывало, мальчик лениво плетется в школу, раскачивая сумкой и жуя на ходу, - мимо табачной, где в папиросных коробочках некоторых фирм имеются цветные картиночки, которые очень выгодно собирать, мимо колбасной, напоминавшей, что слишком рано съеден бутерброд, мимо аптеки, мимо москательной, - и, вспомнив, что нужно купить резинку, входит в следующий магазин. Пильграм мычал, выдвинув нижнюю губу из-под мундштука трубки, и, вяло порывшись, выкладывал на прилавок открытую картонку, после чего безучастно глядел перед собой, пуская частые струйки дешевого дыма. Мальчик щупал бледные аккуратные резинки, не находил излюбленного сорта и удалялся, ничего не купив. Главный товар в магазине оставался незамеченным, - такие уж пошли дети, с горечью думал Пильграм и мельком вспоминал собственное детство. Его покойный отец, - моряк, шатун, пройдоха, - женился, уже под старость, на желтой светлоглазой голландке, которую он вывез с Борнео, и, покончив со странствиями, открыл лавку экзотических вещей. Жена вскоре умерла, сын ходил в школу, а потом стал помогать в лавке. Он теперь не помнил точно, как и когда стали появляться в ней ящики с бабочками, но помнил, что любил бабочек с тех пор, как существует. Очень постепенно бабочки стали вытеснять сушеных морских коньков, чучела колибри, дикарские талисманы, веера с драконами и прочую пыльную дрянь. Когда умер отец, бабочки окончательно завладели магазином, хотя еще долго доживали свой век. там и сям, парчевые туфли, бумеранг, коралловое ожерелье, - потом и эти остатки исчезли, бабочки царствовали самодержавно, и только очень недавно они, в свою очередь, начали сдавать: пришлось пойти на уступки, появились учебные пособия, естественным переходом к которым служил стеклянный ящичек с наглядной биографией тутового шелкопряда. Торговля шла все хуже и хуже. Учебные пособия, а из бабочек все то, что могло придтись по вкусу обывателю, - наиболее крупные, привлекательные виды, да яркие крылья на гипсе в багетовых рамочках, украшение для комнаты, а не гордость ученого, - выставлены были в витрине, меж тем как в самой лавке, пропитанной миндальным запахом глоболя, хранились драгоценнейшие коллекции, все было заставлено разнообразными ящиками, картонками. коробками из-под сигар с торфяными подстилками, - стеклянные ящики стояли на полках, лежали на прилавке или же были вставлены в высокие, темные шкалы, - и все они были наполнены ровными рядами безупречно свежих, безупречно расправленных бабочек. Иногда появлялась живность: тяжелые коричневые куколки, с симметрично сходящимися бороздками на грудке, показывающими, как упакованы зачаточные крылья, лапки, сяжки, хоботок между ними, и с членистым остроконечным брюшком, которое вдруг начинало судорожно сгибаться вправо и влево, если такую куколку тронуть. Лежали они во мху и стоили недорого, - и со временем из них вылуплялась сморщенная, чудесно растущая бабочка. А иногда появлялись для продажи другие, случайные, твари - маленькие черепахи ювелирного образа или дюжина ящериц, уроженок Майорки, холодных, черных, синебрюхих, которых Пильграм кормил мучными личинками на жаркое и виноградинами на сладкое. Всю жизнь он прожил в Пруссии, всю жизнь, безвыездно. Энтомолог он был превосходный, венец Ребель назвал его именем одну редкую бабочку, да и сам он кое-что открыл, описал. В его ящиках были все страны мира, но сам он нигде не побывал и только иногда, по воскресеньям, летом, уезжал за город, в скучные, песчано-сосновые окрестности Берлина, вспоминал детство, поимки, казавшиеся тогда такими необыкновенными, и с грустью смотрел на бабочек, все виды которых ему были давным-давно известны, прочно, безнадежно соответствовали пейзажу, - или же на ивовом кусте отыскивал большую, голубовато-зеленую, шероховатую на ощупь гусеницу с маленьким фарфоровым рогом на задке. Он держал ее, оцепеневшую, на ладони, вспоминал такую же находку в детстве, - замирание, приговорки восторга, - и, как вещь, ставил ее обратно на сучок. Да, всю жизнь он прожил на родине, и, хотя два-три раза подвернулась возможность начать более выгодное дело - торговать сукном, - он крепко держался за свою лавку, как за единственную связь между его берлинским прозябанием и призраком пронзительного счастья: счастье заключалось в том, чтобы самому, вот этими руками, вот этим светлым кисейным мешком, натянутым на обруч, самому, самому, ловить редчайших бабочек далеких стран, собственными глазами видеть их полет, взмахивать сачком, стоя по пояс в траве, ощущать бурное биение сквозь кисею. Деньги на это счастье он собирал, как человек, который подставляет чашу под драгоценную, скупо капающую влагу и всякий раз, когда хоть немного собрано, роняет ее, и все выливается, и нужно начать сначала. Он женился, сильно рассчитывая на приданое, но тесть через неделю помер, оставив наследство из одних долгов. Затем, накануне войны, после упорного труда все у него было готово к отъезду, - он даже приобрел тропический шлем; когда же это рухнуло, его еще некоторое время утешала надежда, что теперь-то он попадет кое-куда, - как попадали прежде на восток или в колонии молодые лейтенанты, которые, томясь походной скукой, принимались составлять коллекции бабочек и жуков, чтобы потом на всю жизнь пристраститься к ним. Слабый, рыхлый, больной, он был оставлен в тылу и иностранных чешуекрылых не увидел. Но самое страшное, - то, что случается только в кошмарах, - произошло через несколько лет после войны: сумма денег, которую он опять с трудом набрал, сумма денег, которую он держал в руках, - эта вполне реальная сгущенная возможность счастья вдруг превратилась в бессмысленные бумажки. Он чуть не погиб, до сих пор не оправился...

Покупатели были сравнительно не редки, но приобретали только мелочь, скупились, жаловались на бедность. Последние годы, чтобы слишком не волноваться, он избегал посещать энтомологический клуб, членом которого давно состоял. Иногда к нему заходил коллега, и Пильграма бесило, когда тот, любуясь ценной бабочкой, рассказывал, где и при каких обстоятельствах он ее ловил; Пильграму казалось, что рассказчик совершенно равнодушен, пресыщен дальними странствиями и должно быть не испытывал ничего, когда утром, в первый день приезда, выходил с сачком в степь. В магазине тускло пахло миндалем, ящики, над которыми он и знакомый тихо наклонялись, постепенно занимали весь прилавок, трубка в сосущих губах Пильграма издавала грустный писк. Задумчиво он глядел на тесные ряды маленьких бабочек, совершенно одинаковых для непосвященных, и иногда, молча, стучал толстым пальцем по стеклу, указывая редкость, или, мучительно сопя трубкой, поднимал ящик к свету, опять опускал на прилавок и, вонзясь ногтями под тугие края крышки, расшатывал ее легким рывком и плавно снимал. "Да, это самочка", - говорил коллега, наклонясь тоже над открытым ящиком. Пильграм, мыча, брался двумя пальцами за головку черной булавки, на которой было распято крохотное бархатное существо, и долго смотрел на крылья, на тельце, поворачивал, глядел на испод и, выдохнув вместе с дымом латинское название, втыкал бабочку обратно. Его движения были как будто небрежны, но это была особая, безошибочная небрежность опытного хирурга. Хрупкую бабочку, чьи сухие сяжки отломились бы при малейшем толчке, - или так по крайней мере казалось, - и которая легко могла выскользнуть, когда он ее вертел, держа за булавку, эту много стоящую бабочку, этот, быть может, единственный экземпляр, Пильграм брал так же просто, как если бы его пальцы и булавка были согласованные части одной и той же непогрешимой машины. Но случалось, что какая-нибудь открытая коробка, тронутая обшлагом увлекшегося коллеги, начинала съезжать с прилавка; Пильграм, заметив, вовремя останавливал ее и, только через несколько минут, занимаясь другим, издавал страдальческий стон.

Погодя коллега, подняв шляпу с пола, уходил, но Пильграм, бормоча, еще долго возился с ящиками, отыскивал что-то. Его огромное знание в области чешуекрылых тяготило, дразнило его, искало выхода. Всякая чужая страна представлялась, ему исключительно, как родина той или иной бабочки, - и томление, которое он при этом испытывал, можно только сравнить с тоской по родине. Мир он знал совершенно по-своему, в особом разрезе, удивительно отчетливом и другим недоступным. Если б он побывал в какой-нибудь прославленной местности, Пильграм заметил бы только то, что относилось к его добыче, служило для нее естественным фоном, - и только тогда запомнил бы Эректеон, если бы с листа оливы, растущей в глубине святилища, слетела и была подхвачена свистящим сачком греческая достопримечательность, которую лишь он, специалист, мог оценить. Географический образ мира, подробнейший путеводитель (где игорные дома и старые церкви отсутствовали) он бессознательно составил себе из всего того, что нашел в энтомологических трудах, в ученых журналах и книгах, - а прочел он необыкновенно много и обладал отличной памятью. Динь в южной Франции, Рагуза в Далмации, Сарепта на Волге, - знаменитые, всякому энтомологу дорогие места, где ловили мелкую нечисть, на удивление и страх аборигенам, странные люди, приехавшие издалека, - эти места, славные своей фауной, Пильграм видел столь же ясно, словно сам туда съездил, словно сам в поздний час пугал содержателя скверной гостиницы грохотом, топотом, прыжками по комнате, в открытое окно которой, из черной, щедрой ночи, влетела и стремительно закружилась, стукаясь о потолок, серенькая бабочка. Он посещал Тенериффу, окрестности Оротавы, где в жарких, цветущих овражках, которыми изрезаны нижние склоны гор, поросших каштаном и лавром, летает диковинная разновидность капустницы, и тот другой остров - давняя любовь охотников, - где на железнодорожном скате, около Виццавоны, и повыше, в сосновых лесах, водится смуглый, коренастый, корсиканский махаон. Он посещал и север - болота Лапландии, где мох, гонобобель и карликовая ива, богатый мохнатыми бабочками полярный край, - и высокие альпийские пастбища, с плоскими камнями, лежащими там и сям среди старой, скользкой колтунной травы, - и, кажется, нет большего наслаждения, чем приподнять такой камень, под которым и муравьи, и синий скарабей, и толстенькая сонная ночница, еще, быть может, никем не названная; и там же, в горах, он видел полупрозрачных, красноглазых аполлонов, которые плывут по ветру через горный тракт, идущий вдоль отвесной скалы и отделенный широкой каменной оградой от пропасти, где бурно белеет вода. В итальянских садах летним вечером гравий таинственно скрипел под ногой, и Пильграм долго смотрел сквозь смутную темноту на цветущий куст, и вот появлялся, невесть откуда, с жужжанием на низкой ноте, олеандровый бражник, переходил от цветка к цветку, останавливаясь в воздухе перед венчиком и так быстро трепеща на месте, что виден был только призрачный ореол вокруг торпедообразного тела. Он знал белые вересковые холмы под Мадридом, долины Андалузии, скалы и солнце, большие горы, плодородный и лесистый Альбарацин, куда довозил его по витой дороге маленький автобус. Забирался он и на восток, в волшебный Уссурийский край, и далеко на юг, в Алжир, в кедровые леса, и через пески в оазис, орошенный горячим источником, где пустыня кругом тверда, плотна, в мелких левкоях и в лиловых ирисах.

Занимаясь преимущественно палеарктической фауной, он с трудом воображал тропики, - и попытка туда проникнуть мечтой вызвала сердцебиение и чувство, почти нестерпимое, сладкое, обморочное. Он ловил сапфирных амазонских бабочек, таких сияющих, что от их просторных крыльев ложился на руку или на бумагу голубой отсвет. В Конго на жирной, черной земле плотно сидели, сложив крылья, желтые и оранжевые бабочки, будто воткнутые в грязь, - и взлетали яркой тучей, когда он приближался, и опускались опять на то же место. И на Суматре, в саду, среди джунглей, апельсиновые деревья в цвету привлекали одну из крупнейших денниц с великолепными тюлевыми крыльями, с пятнистым загнутым .брюшком толщиною в палец.

"Да, да, да", - бормотал он, держа перед собой, как картину, драгоценный ящик. Тренькал звоночек над дверью, входила жена с мокрым зонтиком, с сеткой для провизии, - и он медленно, как на шарнирах, поворачивался к ней спиной, вдвигая ящик в один из шкапов. И вот однажды, в серый и сырой апрельский день, когда он размечтался, и вдруг дернулся звоночек, пахнуло дождем, вошла Элеонора и деловито просеменила в комнаты, - Пильграм ясно почувствовал, что он никогда никуда не уедет, подумал, что ему скоро пятьдесят, что он должен всем соседям, что нечем платить налог, - и ему показалось дикой выдумкой, невозможным бредом, что сейчас, вот в этот миг, садится южная бабочка на базальтовый осколок и дышит крыльями.

Уже больше года хранилась у него отданная ему на комиссию вдовой собирателя, с которым он прежде имел дела, превосходная, очень представительная коллекция мелких стеклянистых видов замечательной породы, подражающей комарам, осам, наездникам. Вдове он сразу сказал, что больше семидесяти пяти марок не выручит, на самом же деле отлично знал, что ценность коллекции составляет несколько тысяч, и что любитель, которому он уступит ее тысячи за две, почтет, что купил дешево. Любитель однако не появлялся, на письма, разосланные трем-четырем известным коллекционерам, он получил уклончивые ответы, - и тогда Пильграм запер шкап с коллекцией и перестал о ней думать. И вот, в апреле, - как раз в те дни, когда он впал в вялое отчаяние, мычал на жену, много пил и ел и страдал от головокружений, явился в лавку господин, очень по моде одетый, и, бегая глазами по лавке, попросил почтовую марку в восемь пфеннигов. Мелкие монеты, которыми он заплатил, Пильграм сунул в глиняную копилку, стоявшую на полке, и уставился в пустоту, сося трубку. Господин же с рассеянным видом оглянул ящики с бабочками и, кивнув по направлению изумрудной, со многими хвостиками, сказал, что она очень красива. Пильграм промямлил что-то о Мадагаскаре и вышел из-за прилавка. "А вот эти, - неужели тоже бабочки?" - спросил господин, ткнув пальцем в другой ящик. Пильграм меж тем вынул изумрудную с хвостиками и, поворачивая ее так и сяк, смотрел на этикетку, наколотую на булавку под самой грудкой. Господин повторил свой вопрос, Пильграм взглянул по направлению его пальца, пробормотал, что у него есть целая коллекция таких, - пять тысяч экземпляров, - и, воткнув мадагаскарскую обратно, закрыл ящик. "Вроде комаров", - сказал господин. Пильграм почесал небритый подбородок и, подумав, удалился в глубину лавки. Он вернулся с ящиком, который, крякнув, положил на прилавок. Господин стал разглядывать стеклянистых мотыльков с цветными тельцами. Пильграм указал концом трубки на один из рядов, и одновременно господин произнес "polaris", чем и выдал себя. Пильграм принес еще ящик, потом третий, четвертый, и постепенно ему становилось ясно, что господин отлично знал о существовании этой коллекции, нарочно за этим и пришел, и наконец, когда был произнесен небрежный вопрос - "Сколько же это все стоит, - вероятно недорого?" - Пильграм пожал плечами и усмехнулся. И на следующий день господин явился опять, и выяснилось, что Пильграм ему писал, что фамилия его Зоммер, - да-да, знаменитый Зоммер... И тогда он понял, что совершится сделка.

Последний раз, что он одним махом заработал крупную сумму, было накануне инфляции, когда удалось продать тоже шкал с определенным родом, - видам которого, пушистым, с яркими задними крыльями, даны названия, относящиеся к любви: избранница, нареченная, супруга, прелюбодейка... И теперь, тонко торгуясь с Зоммером, он ощущал волнение, тяжесть в висках, черные пятна плыли перед глазами, - и предчувствие счастья, предчувствие отъезда было едва выносимо. Он знал отлично, что это безумие, знал, что оставляет нищую жену, долги, магазин, который продать нельзя, знал, что две-три тысячи, которые он выручит за коллекцию, позволят ему странствовать не больше года, - и все же он шел на это, как человек, чувствующий, что завтра - старость, и что счастье, пославшее за ним, уже больше никогда не повторит приглашения.

Когда наконец Зоммер сказал, что через три дня даст окончательный ответ, Пильграм решил, что мечта вот сейчас, сейчас из куколки вылупится. Он подолгу разглядывал карту, висевшую на стене в лавке, выбирал маршрут, прикидывал, В каком месяце водится тот или иной вид, куда поехать весной, и куда летом, - и вдруг увидел, что-то зеленое, ослепительное и грузно присел на табурет. Наступил третий день, Зоммер должен был явиться ровно в одиннадцать, - и Пильграм напрасно прождал его до позднего вечера, - и затем, волоча ногу, багровый, с перекошенным ртом, пошел к себе в спальню и лег на скрипнувшую постель. Он отказался от ужина и очень долго, закрыв глаза, брюзжал на жену, думая, что она стоит у постели, но потом, прислушавшись, услышал, как она тихо плачет в кухне, и стал думать о том, что хорошо бы взять топор и шмякнуть ее по темени. Утром он не встал, и Элеонора за него торговала, продала коробку акварельных красок и чету недорогих бабочек. И еще через день, когда воспоминание о покупателе стало уже совсем призрачным, как нечто, случившееся давным-давно, или даже не бывшее вовсе, а так, погостившее случайно в мозгу, - вдруг рано утром вошел в лавку Зоммер. "Ладно, Бог с вами, - сказал он, - доставьте ко мне нынче же...". И когда, вынув конверт, он зашуршал тысячными бумажками, у Пильграма сильно пошла кровь носом.

Перевозка шкала и визит к доверчивой старухе, которой он, скрепя сердце, отдал пятьдесят марок, были его последние берлинские дела. Покупка билета, в виде тетрадочки с разноцветными, отрывными листами, относилась уже к бабочкам. Элеонора не замечала ничего, улыбалась, была счастлива, чуя, что он хорошо заработал, но боясь спросить, сколько именно. Стояла прекрасная погода, Пильграм ни разу за день не повысил голоса, а вечером зашла госпожа Фангер, владелица прачечной, чтобы напомнить, что завтра свадьба ее дочери. Утром на следующий день Элеонора кое-что выгладила, кое-что вычистила и хорошенько осмотрела мужнин сюртук. Она рассчитывала, что отправится к пяти, а муж придет погодя, после закрытия магазина. Когда он, с недоумением на нее взглянув, отказался пойти вообще, - это ее не удивило, так как она давно привыкла ко всякого рода разочарованиям. "Шампанское", - сказала она, уже стоя в дверях. Муж, возившийся в глубине с ящиками, ничего не ответил, она задумчиво посмотрела на свои руки в чистых перчатках и вышла. Пильграм привел в порядок наиболее ценные коллекции, стараясь все делать аккуратно, хотя волновался ужасно, и, посмотрев на часы, увидел, что пора укладываться: скорый на Кельн отходил в восемь двадцать. Он запер лавку, приволок старый клетчатый чемодан, принадлежавший отцу, и прежде всего уложил охотничьи принадлежности, - складной сачок, морилки с цианистым калием в гипсе, целлулоидовые коробочки, фонарь для ночной ловли в лесу и несколько пачек булавок, - хотя вообще он предполагал поимок не расправлять, а держать сложенными в конвертиках, как это всегда делается во время путешествий. Упаковав это все в чемодан, он перенес его в спальню и стал думать, что взять из носильных вещей. Побольше плотных носков и нательных фуфаек, остальное не важно. Порывшись в комодах, он уложил и некоторые предметы, которые в крайнем случае можно было продать, - как, например, серебряный подстаканник и бронзовую медаль в футляре, оставшуюся от тестя. Затем он с ног до головы переоделся, сунул в карман трубку, посмотрел в десятый раз на часы и решил, что пора собираться на вокзал. "Элеонора", - позвал он громко, влезая в пальто. Она не откликнулась, он заглянул в кухню, ее там не было, и он смутно вспомнил про какую-то свадьбу. Тогда он достал клочок бумаги и написал для нее карандашом несколько слов. Записку и ключи он оставил на видном месте, и, чувствуя озноб от волнения, журчащую пустоту в животе, в последний раз проверил, все ли деньги в бумажнике. "Пора, - сказал Пильграм, - пора", - и, подхватив чемодан, на ватных ногах направился к двери. Но, как человек, пускающийся впервые в дальний путь, он мучительно соображал, все ли он взял, все ли сделал, - и тут он спохватился, что совершенно нет у него мелочи, и, вспомнив копилку, пошел в лавку, кряхтя от тяжести чемодана. В полутьму лавки со всех сторон его обступили душные бабочки, и Пильграму показалось, что есть даже что-то страшное в его счастии, - это изумительное счастие наваливалось, как тяжелая гора, и, взглянув в прелестные, что-то знающие глаза, которыми на него глядели бесчисленные крылья, он затряс головой, и, стараясь не поддаться напору счастья, снял шляпу, вытер лоб и, увидев копилку, быстро к ней потянулся. Копилка выскочила из его руки и разбилась на полу, монеты рассыпались, и Пильграм нагнулся, чтобы их собрать.

Подошла ночь, скользкая, отполированная луна без малейшего трения неслась промеж облаков, и Элеонора, возвращаясь за полночь со свадебного ужина домой, чуть-чуть пьяная от вина, от ядреных шуточек, от блеска сервиза, подаренного молодоженам, шла не спеша и вспоминала со щемящей нежностью то платье невесты, то далекий день собственной свадьбы, - и ей казалось, что, будь жизнь немного подешевле, все было бы в мире хорошо, и можно было бы прикупить малиновый молочник к малиновым чашкам. Звон вина в висках, и теплая ночь с бегущей луной, и разнообразные мысли, которые все норовили повернуться так, чтобы показать привлекательную, лицевую сторону, все это смутно веселило ее, - и, когда она вошла в подворотню и отперла дверь, Элеонора подумала, что все-таки это большое счастье иметь квартиру, хоть тесную, темную, да свою. Она, улыбаясь, зажгла свет в спальне и сразу увидела, что все ящики открыты, вещи разбросаны, но едва ли успела в ней возникнуть мысль о грабеже, ибо она заметила на столе ключи и прислоненную к будильнику записку. Записка была очень краткая: "Я уехал в Испанию. Ящиков с алжирскими не трогать. Кормить ящериц".

На кухне капал кран. Она открыла глаза, подняла сумку и опять присела на постель, держа руки на коленях, как у фотографа. Изредка вяло проплывала мысль, что нужно что-то сделать, разбудить соседей, спросить совета, быть может, поехать вдогонку... Кто-то встал, прошелся по комнате, открыл окно, закрыл его опять, и она равнодушно наблюдала, не понимая, что это она сама делает. На кухне капал кран, - и, прислушавшись к шлепанию капель, она почувствовала ужас, что одна, что нет в доме мужчины... Мысль, что муж действительно уехал, не умещалась у нее в мозгу, ей все сдавалось, что он сейчас войдет, мучительно закряхтит, снимая сапоги, ляжет, будет сердиться на кран. Она стала качать головой и, постепенно разгоняясь, тихо всхлипывать. Случилось нечто невероятное, непоправимое, - человек, которого она любила за солидную грубость, за положительность, за молчаливое упорство в труде, бросил ее, забрал деньги, укатил Бог знает куда. Ей захотелось кричать, бежать в полицию, показывать брачное свидетельство, требовать, умолять, - но она все продолжала сидеть неподвижно, - растрепанная, в светлых перчатках.

Да, Пильграм уехал далеко. Он, вероятно, посетил и Гранаду, и Мурцию, и Альбарацин, - вероятно, увидел, как вокруг высоких, ослепительно белых фонарей на севильском бульваре кружатся бледные ночные бабочки; вероятно, он попал и в Конго, и в Суринам, и увидел всех тех бабочек, которых мечтал увидеть, - бархатно черных с пурпурными пятнами между крепких жилок, густо синих и маленьких слюдяных с сяжками, как черные перья. И в некотором смысле совершенно не важно, что утром, войдя в лавку, Элеонора увидела чемодан, а затем мужа, сидящего на полу среди рассыпанных монет, спиной к прилавку с посиневшим, кривым лицом, давно мертвого.
- Вы любите макароны? - спросил Р.
- Что именно вы имеете в виду? - отозвался Эшенден.- Все равно как если бы спросили, люблю ли я стихи. Я люблю Китса, и Вордсворта, и Верлена, и Гете. Что вы подразумеваете, говоря про макароны: spaghetti, tagliatelli, vermicelli, fettuccini, tufali, farfalli или просто макароны?
- Макаровы,- ответил Р., который был скуп на слова.
- Я люблю все простые блюда: вареные яйца, устрицы и черную икру, truite au bleu (отварная форель - фр.), лососину на вертеле, жареного барашка (предпочтительно седло), холодную куропатку, пирожок с патокой и рисовый пудинг. Но изо всех простых блюд единственное, что я способен есть каждый божий день не только без отвращения, но с неослабевающим аппетитом, это - макароны.
- Рад слышать, так как хочу, чтобы вы съездили в Италию.
Эшенден прибыл в Лион для встречи с Р. из Женевы и, приехав первым, пробродил до вечера по серым, шумным и прозаичным улицам этого процветающего города. Теперь они сидели в ресторане на площади - Эшенден встретил Р. и привел его сюда, потому что, как считалось, во всей этой части Франции не было другого заведения, где бы так же хорошо кормили. Но поскольку в таком многолюдном месте (лионцы любят вкусно поесть) никогда не знаешь, не ловят ли чьи-нибудь любопытные уши каждое полезное сведение, которое сорвется с твоих уст, они беседовали лишь на безразличные темы. Роскошная трапеза подходила к концу.
- Еще коньяку? - предложил Р.
- Нет, спасибо,- ответил Эшенден, более склонный к воздержанию.
- Надо, по возможности, скрашивать тяготы военного времени,- сказал Р., взял бутылку и налил себе и Эшендену.
Эшенден, сознавая, что ломаться дурно, смолчал, зато счел себя обязанным возразить против того, как шеф держит бутылку.

продолжениеCollapse )

продолжение, да и начало
Ժողովուրդ, արդեն մի ամիս ա չեմ հասկանում՝ Ի՞ՆՉ ԵՔ ՆԵՌՎԱՅԱՆՈՒՄ:
Հա, առաջ էլ ոչ այդքան հասկանում էի, որքան ապրումակցում սկսնակ հոգեբանները տենց դեբիլ սովորություն ունեն

չէ, ես հիմա էլ եմ ըմբռնումով մոտենում
բայց ախր մեղք եք չէ
չէ, մեղք չեք, ես էդ խոսքը չեմ սիրում

ախր կարեկցում եմ ձեզ, հա, սենց ավելի լավ ա

կյանքը լավացնելու տասնյակ հազարավոր 1000 կետ ունեցող հանձնարարականները կարդալու ու էս մի բանը մոտս հաստատ չի ստացվի մտածելու կամ անարդյունք նվնվալու փոխարեն, մի հատ զգացեք ձեզ: Զգացեք ինչ կայֆ ա, որ կաք, որ ծուռ նստած մինչև աչքերի ավազապատելը կարող եք մոնիտորին չռվել, որ բոլոր վեց զգայարանները կարող եք խոդի քցել ու զգալ ձեր մաքսիմումով:

Բա խոտն ինչ կանաչ ա :)
հա, երբ ինձ վատ ա, միշտ հիշում եմ կանաչ, կեղտոտ, լիքը բզեզներով ու թևավոր ոչ տնային մրջյուններով մեր բակի խոտը ծիրանի ծառի տակ
հիմա ինքը էլ չկա, այդ տեղում բետոն ա, բայց հիշողությունը կա, ու խոտն էլ ուրիշ տեղ կարող եմ գտնել, թեկուզ և հիշողությանս մեջ, եթե ալարում եմ տեղիցս վեր կանալ:

Բա ինչ անկրկնելի զգացողություն ա, երբ աչքերիդ ցավից սկսում ես իրանց զգալ. ամեն մի թարթելուց, որը տրվում է այնքան դժվարությամբ, որ ամեն անգամից հետո ուզում ես ժպտալ:
Ինչ լավ ա որ ապրում ես ու որ էսքանը կարող ես գիտակցել, ըմբռնել:

Ու ես չեմ կարծում, որ իմաստունները դժբախտ են ու որ իրանք դատապարտված են դժբախտ լինելու, քանի որ հասկանում են աշխարհի մութ կողմը: Դա բոլորն էլ կարող են անել: Հավատացեք՝ ԲՈԼՈՐԸ: Իմաստությունը, հոգևոր լույսը ոչ միայն կոգնիցիաների վրա է տարածվում, այն պայմանավորում է նաև հոգեվիճակը, տրամադրությունը, հույզերը, երջանկությունը...
Ըստ իս, իմաստությունը տանում է երջանկության և դա ոչ ինտելեկտն է, ոչ այքյուն դրա գործակիցը, ոչ էլ կյանքի ընթացքում հավաքած դպրոցական գիտելիքների քանակը և չի կորելացվում վերջին տարում կարդացած գրքերի քանակի հետ:

զգոն եղե՛ք
ընկերներ
քանի որ կյանքը կարճ է
որպեսզի այն դժբախտ ապրել


Սպանել վիշապին

Ոնց ա հին հեքիաթներում  և լեգենդներում՝ սպանելով վիշապին երիտասարդ և ազնիվ պատանին ինքն է գրավում նրա տեղը և յուրացնում նրա հատկությունները:

К чему бы это?
Ի՞նչ էին դրանով ուզում ասել հեղինակները:
Մի սպանե՞ք վիշապներին, մի պայքարե՞ք:
Դժվար թե...


Իսկ միգուցե՞ պայքարի ուրիշ միջոցներ են պետք,
միգուցե՞ ստրատեգիաները փոխենք...
կամ սկզբից ճանաչենք մեր վիշապներին
ու ոնց որ կառաջարկեր Յունգը չվերացնենք նրան, այլ .... ընդունենք


համենայն դեպս
զգոն եղե՛ք
ձեր մինոտավրների հետ գործ ունենալուց
նրանք վրեժխնդիր լինելու
և ձեզնից ավելի ուժեղ լինելու
սովորություն ունեն...

Elementary Dear Watson

Sherlock Holmes and Dr. Watson go on a camping trip, set up their tent, and fall asleep. Some hours later, Holmes wakes his faithful friend.

- Watson, look up at the sky and tell me what you see.

Watson replies, - I see millions of stars.

- What does that tell you?

Watson ponders for a minute.
- Astronomically speaking, it tells me that there are millions of galaxies and potentially billions of planets. Astrologically, it tells me that Saturn is in Leo. Timewise, it appears to be approximately a quarter past three. Theologically, it's evident the Lord is all-powerful and we are small and insignificant. Meteorologically, it seems we will have a beautiful day tomorrow. What does it tell you?

Holmes is silent for a moment, then speaks.
- Watson, you're idiot, someone has stolen our tent.
Եթե դու չես հավատում աստվածների գոյությանը, դու հավատում ես, որ նրանք գոյություն չունեն:
Ռացիոնալությունը այս հարցում չի անցնում:
Սենսուալիզմը նույնպես. ստուգե՞լ ես, իսկ շոշափե՞լ յախիդնո

նախընտրում եմ հանգիստ թողնել տրանսցենդենտալ ուժերին,
քանի ապրում եմ, ես անմահ եմ:

այնպես որ
զգոն եղե՛ք
հնդիկները դեռ հին դարերում
թռչող մեքենանար էին ստեղծում,
ծովերից այնկոմ բնակվող
արքայադստրերին գողանալու համար...

Մեկը, անվանենք նրան A ...

- Սուս մնա, մտածում եմ:
- Ինչի՞ մասին:
- Թե ոնց անեմ՝ սուս մնաս:
- Խոսա՞մ՝ էլի մտածես:

ցնդաբանում եմ ...

Եթե չես կարողանում ինչ-որ մի բան յուրացնես, պետք է որևէ բան արգասես:

Ասում եմ դժվար ա երևույթներին անկողմնակալ նայել, ոչ քո սեփական օգուտի ու շահի տեսանկյունից: Խորապես անկողմնակալ: Բայց հետաքրքիր ա:
Հիշացնում ա Կամյուի Տարրուին: Հա, ինքը շատ ա հիշվում հիշացվում:

"Во всем остальном я его, пожалуй, понимаю, но вот это я вынужден ему простить."
Չեմ սիրում Հաուսին
Սիրում եմ Օֆիս սերիալը

Չեմ սիրում քնել
Բայց անքուն մնալ էլ չեմ սիրում

Սիրում եմ տաքը
Չեմ սիրում երբ շոգ ա

Սիրում եմ մանը գույնզգույն թիթեռներին
Չեմ սիրում գիշերային երկարակնճիթ թիթեռներին

Շատ եմ սիրում եմ Սևակ
Բայց Չարենցին ոչ այդքան

Սպինոզային Դեկարտից ավելի շատ եմ սիրում

Չեմ սիրում մեյլիս նամակները կարդալ
Սիրում եմ երկար-բարակ անհասկանալի երազներ տեսնել, առավոտյան զարթնել ու անգյալ պարկած վրհիշել, խնդալ

Սիրում եմ վիշապներին
Չեմ սիրում երբ նրանք այրում են հինգերրորդ հենարանային կետդ

Սիրում եմ ժամանակ առ ժամանակ հին ծանոթներին հանդիպել կարճ ժամանակով
Չեմ սիրում երբ նրանք հանգամանքների բերումով շատ են թթվում վրեդ

Սիրում եմ, որ այս ամենը ոչ մի նշանակություն չունի
ու որ՝ "հո՞ մենք աշխարհի չափանիշը չենք" (c.) ;)
Սիրում եմ էս քաղվածքի հեղինակին ու ցիտողներին էլ

այնպես որ
զգոն եղե՛ք
համենայն դեպս...
Չկա մի բան, որը ես գնահատեմ ավելի, քան ազատությունը, բայց դա միայն միջոց է, երջանիկ ապրելու: Հա, երջանկությունն եմ ավելի գնահատում :D
Օրինակ, ես սենց եմ մտածում. սիրուց ազատ լինելը, ցանկացած սիրուց, թեկուզ թատրոնի նկատմամբ ;) էլի ազատությու է, իսկ սիրելը կապ է, անազատություն: Բայց դե ես կընտրեմ սիրելը, քանի որ դրա մեջ կա ազատություն ինչ-որ բանի համար, ստեղծելու, արարելու ազատություն:
Ի դեպ, ես անձամբ կարծում եմ, որ ազատություն օբյեկտիվորեն գոյություն չունի, ամեն ինչ դետերմինացված է, իսկ ազատությունը դա սուբյեկտիվ զգայություն է. Որոշ հարաբերությունների մեջ ես ինձ ազատ եմ զգում, բայց հո ազատ չեմ օբյեկտիվ պատճառահետևանքային կապերից. Ուղղակի իմ ցանկությունները էդ պահին համընկնում են հնարավորությունների հետ, այն բանի հետ ինչ ես անում եմ. Իմ քվանտները հայտնվում և անհետանում են իմ ցանկության համապատասխան. :)))Չնայած ասում են, որ իրանք միշտ էլ իմ ցանկությամբ են շարժվում, այսինքն ես միշտ էլ ազատ եմ, ամեն պայմաններում, բոլոր դեպքերում, ուղղակի պետք է գիտակցեմ, զգամ դա, որ ազատ լինեմ :))

Այնպես որ
զգոն եղե՛ք
ձեր քվանտերի հետ
որ շատ չթռփոշանան ;)
Ի դեպ, առողջ հասարակության հարցին գալով։ Գիտե՞ս չէ հոգեվերլուծության մեջ, Ֆրեյդի մոտ մասնավորապես, Հորնիի ու Ադլերի մոտ ընդհանրապես, բնավորությունը բխեցվում է հիվանդագին որևէ շեշտվածությունից, ֆիքսացիայից։ Ու մի խելոք, սակայն նվազ հայտնի, քան վերոնշյալները, հոգեվերլուծող ասել է, որ եթե պատկերացնենք լիովին առողջ մարդ, ապա այդպիսի մարդը չի ունենա բանվորություն, քանզի նա ամեն պահի ամենաօպտիմալ կերպով կհարմարվի իրավիճակին ու չի ունենա իր «բզիկները»։
Իսկ առողջ հասարակությո՞ւնը։ Մի կողմից այն հնարավոր է միայն տեսականորեն, մյուս կողմից՝ այն արդեն չի ունենա հասարակությանը բնորոշ ատրիբուտները, էֆեկտները, որոնք մարդիկ կրում են իրենց վրա ցանկացած հասարակության կազմում ընդգրկվելուց։ Դա շատ իրավիճակային հասարակություն կլինի, որը փաստացի չի լինի, քանի որ հասարակությունը մի բան է, որը ձգված է ժամանակի մեջ։
Հունիսի 1-ին ժամը 19:00-21:00 սիրով հրավիրում ենք Մաշատոցի այգի` նշելու Երեխաների պաշտպանության միջազգային օրը: Սպասվում են փուչիկներ, երգեր, կավիճներով նկարչություն, տարբեր խաղեր, քաղցրավենիք և հեքիաթներ փոքրիկների համար։

Այգին գտնվում է Մաշտոցի պողոտայի, Արամի և Բուզանդի փողոցների հատման կետում՝ Չարենցի տուն-թանգարանի հարևանությամբ։

Սիրով կսպասենք ձեզ :)
...Միացեք և մեզ հետ միասին անցկացրեք ևս մի գեղեցիկ և հաճելի օր:


Վերակենդանացնենք Մաշտոցի այգին. http://www.facebook.com/pages/Վերակենդանացնենք-Մաշտոցի-այգին/182778418426388

«Մե՛նք ենք այս քաղաքի տերը» քաղաքացիական նախաձեռնություն

իվենթը ՖԲում

Հա, Մաշտացի այգու մշտական կիթառահարները ;) խոստացան երգեր ու երաժշտություն։
Այնպես որ
զգոն եղե՛ք
Մաշտոցի պողոտայով անցնելուց ։)

Profile

гитары
tanamasi
Armin Bekar Dragonhunter

Latest Month

May 2013
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow